Кузьма Рыжов

Этой ночью я снова убивал Marie. В пустынном городском парке, под проливным летним дождем. Она лежала на мокрой траве, в насмешливой агонии восхищаясь бессмысленностью моего поступка. На ней было белое платье из шелка - хороший знак. Я люблю убивать Marie, когда она в белом, и любоваться красными маками, расцветающими сквозь ее тело.

- Qui de nous est victime? – с улыбкой спросила Marie. Она всегда говорит со мной после смерти, и никогда – до. Живая, она душит меня своим пронзительным молчанием, гипнотизирует, кружит, выморачивает. Я терплю до последнего, стараюсь не ввязываться в ее жестокую игру. Честно говоря, я совсем не хочу быть ее сообщником и ее убийцей.

Увы, моя Marie всегда побеждает. Задыхаясь под ее пристальным взглядом, делая выбор между собственной жизнью и жизнью Marie, я снова и снова покорно следую ее сценарию. Для нас двоих этот сценарий давно превратился в ритуал. Я знаю – вот сейчас она, мертвая, встанет и, едва касаясь босыми ногами земли, растворится в темноте каштановой аллеи, исчезнет в белесом свете уличных фонарей.

А я останусь лежать на мокрой траве, пытаясь удержать в памяти бесчисленное множество жизней Marie, все ее лица, образы, имена, шелковые платья. На рассвете пожилой парковый сторож, матерясь сквозь зубы, будет тщетно искать пульс на моем запястье. Я увижу это откуда-то сверху, и только тогда пойму, чему улыбалась Marie, задавая свой вопрос.

Qui de nous… Cela ne me regarde pas…

Nothing personal.. and shoot to kill..


 

Обезьяны из телевизора по всем каналам умничают на тему нового косовского конфликта. Принимают глубокомысленные роденовские позы, придают физиономиям озабоченный вид, голосу – тревожные нотки.

На самом деле, обезьяны до усеру рады возможности публично попиздеть на такие вкусные темы, как международное право, миссия ООН, этнические чистки. Попиздеть с видом экспертов, пафосно и всласть, чтобы продемонстрировать окружающим собственную значимость и самим в нее поверить. Основная тема псевдоаналитического обезьяньего пиздежа – что выиграет, а что проиграет Россия по результатам косовской трагедии.

Пару недель назад мой друг Горан и я после душевных кофейных посиделок совершали чинную прогулку по Тверской. На Пушкинской площади в это время отжигала румяная молодежь непонятной политической ориентации - проводила какую-то акцию в поддержку Сербии. Мы с Гораном подошли поближе. Перфоманс был в самом разгаре – ребятки-активисты вешали на самодельную виселицу манекены с залепленными скотчем глазами. На груди каждого приговоренного к повешению красовалась надпись: «косовский серб». Горан побледнел.

- Идем уже на хуй отсюда, пусть они как-нибудь сами… без нас, - глядя под ноги, тихо сказал Горан, потом развернулся и быстро зашагал прочь, так что мне даже пришлось его догонять.
- И давай сегодня напьемся. В говно, - без всякого перехода предложил мой приятель.

Горан приехал в Россию еще в 2002 году. Его родные испокон веков жили на территории Косово и Метохии, однако в конце девяностых были вынуждены разъехаться кто куда – чтобы банально не быть убитыми. Знаете, что они увидели, вернувшись несколько лет спустя обратно домой, после того, как первая волна этнического конфликта в Косово официально считалась погашенной?

Они увидели бродячих собак на сербском кладбище, которые посреди разрытых могил глодали кости их предков. Вандалы откопали захороненные останки и бросили их на дороге, вместе с разбитыми, обоссанными, испещренными ругательствами могильными плитами. Несколько повешенных обгоревших трупов болталось на деревьях…

- Я тогда смотрел на них, там, на кладбище, и думал – который из них мой дед, прадед, отец? – прежде чем произнести эту фразу, Горан в абсолютном молчании приговорил без закуски почти пол литра коньяка. - А тут эти манекены на площади… Понятно, что ребята помочь хотят, показать солидарность. Наверное, правильно они поступают, так и надо. Но все равно для них это акция, развлечение, а мне обгоревшие трупы до сих пор по ночам снятся…

Вечером я доставил Горана домой и остался выпить кофе с его женой – милой, улыбчивой Душицей. Из телевизора упитанная обезьяна в галстуке вещала что-то по косовскому вопросу. В лоскуты пьяный Горан в соседней комнате играл на пианино лунную сонату Бетховена…

На митинг у сербского посольства в Москве я решил не ехать – там тоже ожидалась какая-то очень полезная и нужная театрализованная акция. Даже читать рассуждения о косовской проблеме в интернете я по каким-то причинам не могу – хотя встречаются и очень искренние, и очень эмоциональные. Не могу, и все тут…

И мне насрать, какие дивиденты получит Россия, заняв ту или иную позицию на посвященной Косово международной тусовке. Когда я вижу очередную, рассуждающую на эту тему обезьяну, сразу выключаю телевизор. С трудом преодолевая искушение его разбить…

.....И зазвенели в карманах старой брезентовой куртки гульдены, стюверы, пеннинги, центы - стертые монеты былых Нидерландов. Давно погребенные мной в запахах табака и корабельной смолы, эти вышедшие из оборота деньги сегодня зачем-то вновь забренчали свою песню, подпевая той, странной, что когда-то волчком кружилась по Rembrandtsplein, и порывыстый ветер надувал парусами ее оранжево-красные юбки... Вспомнилось, как потом я широким гребнем вычесывал из ее черных с серебрными нитями кудрей морскую соль, курил трубку и рассказывал волшебные страшные сказки на непонятном ей сербском языке... Она смеялась, и этот с беспечной безуминкой смех вторил разухабистому веселью Mardi Gras, перекликался с бряцаньем ее тяжелых медных сережек и со звоном разменных монет в моем кармане.
А я думал - она тоже давно вышла из обращения....
PS: у promch - уникальные стихи.

Журналистка Олеся, посчитав ежедневную беготню с диктофоном занятием несолидным, недавно решила переквалифицироваться в управдомы. То есть, конечно, в специалисты по связям с общественностью. Подходящее предложение не заставило себя ждать.
- Ты даже представить не можешь, какие там перспективы – зарплата, бонусы, статус, карьерный рост, - сообщила она, энергично размазывая по пепельнице сигаретный окурок. Потом закинула ноги на край стола, заставляя меня любоваться своими лакированными сапогами с атласной шнуровкой. Я отвел взгляд – сапоги не слишком гармонировали с яркими ажурными чулками, но сообщить об этом Олесе я не решался. И вообще, корректировать этот стихийный, буйный замес из эстрогена, красок, форм и настроений было бы с моей стороны непозволительным кощунством.
- Компания – в тройке лидеров отрасли. Они мне даже квартирный вопрос решить обещали, не говоря уже об отдельном кабинете, служебной машине и всем таком прочем, - продолжала перечислять Олеся свалившиеся на нее корпоративные блага, не забывая при этом поглощать профитроли и запивать их горячим шоколадом.
- Да уж, не гусь насрал, - согласился я. Мне очень хотелось продемонстрировать максимальную заинтересованность и вовлеченность.
- В общем, держи за меня пальцы крестиком – завтра мой первый рабочий день, - Олеся стукнула пустой чашкой о блюдце, решительно тряхнула роскошными смоляными кудрями и, прощаясь, поцеловала меня в висок. Я облегченно вздохнул – шлейф ее пряных духов в сочетании с вызывающим блеском красного маникюра и золотых колец уже грозил стать причиной моей очередной социальной интоксикации. А нового приступа аутизма мне не хотелось…

Полнолуние. Insomnia. Эмоциональное банкротство. Гашиш. Спиды. Кока-кола. За руль. Упаковка энергетиков на сиденье справа. По ночной Москве. До утра. Думать о той хрупкой тайской девочке с вишневыми глазами, что за небольшие американские деньги целую неделю была твоей единственной настоящей женой. Или это был мальчик? Who cares...

2 6olno: where's your fucken-god-damb-reality, bro?

Сегодня Чип спросил – жив ли еще мой старый спаниель. Я ответил – да, конечно, каждое утро он по-прежнему будит меня радостным лаем и лижет мне руки юрким слюнявым языком. Я наврал - на самом деле пес давно сдох… Помню, как я нашел его на пороге своего дома: предсмертная судорога вывернула короткие песьи лапы совершенно неестественным образом, и мне стоило огромных трудов запихнуть в гроб его тяжелую окоченевшую тушу. Гробом послужила картонная коробка из-под микроволновой печи, саваном – белый пластиковый пакет из супермаркета. Могилу для спаниеля я выкопал в палисаднике, под большим раскидистым каштаном, рядом с захоронениями кота, крысы, морского свина, хомяков моей сестры. Кроме всех этих трупов, мне пришлось закопать под каштаном кое-что еще, поэтому теперь я не называю палисадник кладбищем домашних животных. Скорее – склепом лучших друзей моего детства и юности. Да, так, пожалуй, честнее...
Собачий ошейник до сих пор валяется у меня дома. Иногда, выходя в свет, я прошу свою очередную спутницу надеть его вместо ожерелья. Как правило, дамы не отказывают – черная кожаная лента ручной работы, c кристаллами Swarovski и серебряной застежкой служит достойным аксессуаром практически к любому наряду. О том, что ошейник был снят с трупа собаки, сдохшей от тяжелой формы вирусного гепатита, я сообщаю девушкам только в финале вечера. Или не сообщаю. Не в этом дело…
Весной едва заметные холмики в палисаднике покрывает белый каштановый цвет, летом его сменяет колючая зеленая кожура от плодов, осенью – сами плоды, коричневые и блестящие, как в телерекламе какого-то дешевого шампуня. Как-то так, наверное, точно не знаю – я очень давно там не был, в той моей жизни…
Сейчас, в этой жизни, я даже рад, что спаниель умер. Я был слишком привязан к этому существу, а его смерть сделала меня менее уязвимым. Значит – более сильным. Более свободным. Почему я сегодня наврал Чипу? Просто когда-то в том палисаднике под каштаном я закопал и его тоже. А ему не сказал…
Чип – это аббревиатура. Означает – Человек Из Прошлого…

- Ты просто псих ненормальный, - заявила она, впервые побывав у меня дома. – Только полные психи принимают ванну, читая при этом Forbes.

Ей, дипломированному психологу, конечно, виднее. Признаюсь, мне стало любопытно.

- Прости, а что, по-твоему, читают в ванне нормальные люди? И где, на твой взгляд, следует читать Forbes, чтобы тебя не посчитали психом? – осторожно спросил я, рискуя нарваться на новый поток эпитетов в свой адрес.

- Где-где… как будто сам не знаешь, - она смерила меня презрительным взглядом из-под густо накрашенных ресниц и принялась смешивать в высоком бокале какой-то жуткий коктейль из коньяка, кока-колы и кофейного ликера. - Forbes читают в метро или в самолете – там, где можно на кого-то произвести впечатление своим умным видом. А в ванне нормальные, адекватные люди читают что-то для души – фантастику там, детективы или любовные романы…   

- Подожди, а зачем вообще производить впечатление на случайных попутчиков в самолете? Какая в этом практическая необходимость? – я жестом отказался от ее адского пойла и  наполнил минеральной водой бульонную чашку. Потом бросил  туда пригоршню льда, дольку лайма и пару листиков мелиссы – получилось красиво.

- С тобой невозможно разговаривать. Лечись, -   она тяжело стукнула об стол пустым бокалом, на цыпочках вышла из моей кухни, немного повозилась в холле и, наконец, захлопнула за собой входную дверь. Я выпил минералку большими глотками…

 

Интересно, а что бы она сказала об одном моем приятеле, который имел привычку читать вслух Уголовный Кодекс – вместо сказки на ночь для пятилетнего ребенка…

 

- It’s not your fault, babe, could you please just stop thinking about it? - я ловил усталое предзакатное солнце тяжелыми гранями кардинальского аметиста, сквозь опухшие от бессонницы веки наблюдая за той, напротив. Ее гримасы провоцировали мигрень, и чтобы отвлечься от взрывающей мозг боли, я начал растягивать слова на манер фермеров американского юга. До этого я предпочитал французский акцент.

- It’s all cause… cause you are pervert, - выдохнула Мартышка, судорожно облизнув свои сочные бантиком губы и вонзив пронзительный, как осколок зеленого стекла, взгляд куда-то в область моего горла. – That’s the problem…

Мне стало нестерпимо скучно. Да, я извращенец, потому что меня интересуют только женщины со сложным, нетипичным умом и только мужчины со сложной, редкостной красотой. Первых хочется слушать и разгадывать, вторых – рассматривать и рисовать. Первые вдохновляют на сочинение музыки, вторые – на создание икон.

Мартышка, добрая моя, хорошая Мартышка, увы, не вдохновляет – она слишком предсказуема в своем образе, выделяющем ее на фоне других жительниц штата, но меркнущем в окружении моих личных визуальных предпочтений. К тому же, Мартышка обладает крепко сбитым, лишенным всякого изящества складом ума. Вот и сейчас она не задается вопросами и не ищет ответов, а только тупо злится, пытаясь просверлить глазами дырку в моем горле. That’s the problem.

Чтобы заглушить внезапно возникший во рту кровавый привкус, я затянулся ее ментоловой сигаретой. Резко затошнило. Кажется, настало время поменять декорации. Я взял кубик льда, приложил на секунду к виску, потом посмотрел сквозь ледяной экран на Мартышку.

- Please take it easy, ok?

- Fuck you, – прошипела она, и после этого уже не сопротивлялась. Я наблюдал, как она покрывается тонкой ледяной коркой, как синеют под слоем помады ее губы, как она ежится, сужается, множится на кристаллы… Мне даже не было любопытно – я проделывал этот опыт уже сотни раз. Кусок льда стукнулся об осиротевший мартышкин стакан.

- Fuck you, - углекислым газом отозвалась недопитая Мартышкой кока-кола.

- So sorry, - я подмигнул тому, что осталось от ледяного кубика. Тому, что осталось от Мартышки. Мое последнее слово прозвучало как среднее между «sody» и «soly» - потому что для своей новой жизни я выбрал японский акцент..